Articles

Vanity Fair

Московская Полночь

Когда в начале 90-х только что рухнул «железный занавес», в российской столице не было ни одного настоящего ночного клуба. Сегодня же московский размах заткнёт за пояс любой город мира: здесь горстка неописуемых богачей – брокеров на кремлёвской бирже власти, спортсменов звёздной величины, алюминиевых баронов в снайперских очках с просветляющей оптикой – швыряют по 10 000 долларов за столик, пропускают рассвет на сталинской яхте, всегда падкие до умопомрачительных красавиц, сердца которых бьются тем сильнее, чем толще бумажник их спутника.

mp3Interview: СИТИ-FM Moscow(3748 kb)

ЯХТА СТАЛИНА В ВОСЕМЬ ЧАСОВ утра летит вверх по Москва-реке, и никого не волнует, видели вы или нет. Самый длинный “after-party” в мире идёт своим чередом.

В салоне на борту немногие счастливчики из русской элиты развлекаются не торопясь. Громкие пустые аккорды осыпают собравшихся тут девиц в туалетах и ароматах от Валентино, Готье и Булгари. Глаза их неприступны, но всем своим существом они источают жар, каким раньше вы не обжигались . По современному стильные мужчины с деньгами фланируют неподалёку с довольными улыбками, и сковзь их тысячедолларовые солнечные очки просачивается их устойчивое спокойствие. Захотят – поцелуют, захотят – убьют, знай своё место.

Стоящие на набережной тощие рыбаки не машут вслед кораблю, чьи двухметровые динамики ревут на всю округу. Что, милицию вызвать? Так мы и есть милиция.

Это действительно бывшая яхта Иосифа Сталина – теплоход «Максим Горький», при социализме прогулочное судно, шикарное по советским меркам, и доступное только людям со связями и талантом. Кукольный Сталин сидит в макете своего кабинета в натуральную величину. Это диорама за стеклом, которое дрожит от музыкальных аккордов, сохраняя оспины прошлого. Сталин сидит за столом, поднося спичку к своей чёрной трубке. Председатель ВЦИКа Михаил Калинин склонился к нему, ожидая совета, а советский писатель Максим Горький присел на диванный валик и жуёт свой ус, размышляя о пути, которым идёт партия.

Жевать – не пережевать, этим теперь и занимаются здесь, когда место прежней партии заняли партии гостей. Двое двадцатилетних девиц, которым уже море по колено, наталкиваются на витрину диорамы, пожирая друг друга в этиловых парах. Бретели спускаются, языки и груди вываливаются, а палуба дрожит под глухой стук родного мотора, 1934 года выпуска. Наконец свобода.

За окном проносится катер. На носу стоит человек с бритой под ноль головой. Он улыбается. Это Алексей Горобий, повелитель того, на что сейчас падает его глаз – ночной Москвы. Он привёз двадцать своих девушек из клуба «Осень». Слово «Осень» загорается над входом по пятницам вечером и гаснет в воскресенье, это одно из модных мест, превращенных Горобием и его партнёрами в истинное адское пекло.

Хотя бы только из-за этого стоит получить визу в Россию. В Москве теперь самая лучшая в мире ночная жизнь. Оставьте умеренность и правила хорошего тона за порогом. А «красоту на мгновение» оставьте русским, особенно с деньгами, тридцатилетним, из последнего поколения, воспитанного при прежнем строе, которые без устали пьют за свою удачу, и всё это в замечательном стиле тех самых романов толщиной в кирпич. Понадобится – грудь разорвут и сделают открытый массаж сердца, посмотрим, сумеете ли устоять.

Всё как в кино, хотя это даже слабо сказано. Москва – это сущий ад, но в этом аду можно здорово оторваться. К тому же в аду, как и повсюду, есть свои правила. Одно из них – никого не жалей. Поэтому яхта Сталина не замедляет ход, чтобы принять на борт короля ночной жизни.

Горобий понимает. Останавливаться нельзя. Именно поэтому он с партнёрами и закрутил ночную жизнь города, а теперь владеет ею – и теперь все прочие развлечения в мире кажутся по сравнению не стоящими тех денег, которые на них уходят. Если вам удастся проникнуть в те заветные клубы, соображённые Горобием и его двумя сотоварищами – Михаилом Козловым и Синишей Лазаревичем – то вы вступите в мир твёрдых гарантий. Эти трое вроде новых Иэна Шрегера и Стива Рубелла, однако поэнергичнее и с клиентами, у которых никогда не пустеет карман. Катеру надоели гонки, он отворачивает к берегу, а яхта Сталина идёт дальше.

НАЗАД НА ТВЕРДУЮ ЗЕМЛЮ, ещё одно раннее-раннее московское утро, заключительный уикенд в «Осени». Девушки все такие аппетитные. И губы, и попки аппетитные, стоят – руки на бёдрах и попках. Вот кредитка «Мастеркард/Дельта» щёлкает о стеклянную столешницу. «Колёса» накручиваются на позвоночник. И на диване уже вроде удобнее сидеть. Тут всегда безвременье, окутанное сигаретным дымом, под звуки несмолкающей громкой музыки из динамиков.

Горобий ретируется к себе в спальню, несколькими этажами выше «Осени», в облачно-белую комнату с высокой кроватью-насестом. Убежище озаряет огромный плазменный экран, низко парящая люстра, со шторами на окнах борется занимающийся рассвет. Время осыпается, будто преграда, отделяющая в душе верное от неправильного. На Горобие одна только белая рубашка, а у распростёртой под ним девушки бриллианты на глазах и розовая жвачка на зубах. Располагаешься и смотришь.

А за соседней дверью танцовщицы смешивают в ладонях блёстки с вазелиновым маслом и натирают им свои тела, покрытые пятнадцатидолларовым загаром, чтобы отражать огни пляшущих по залу лучей прожекторов. Они меняют свои тоненькие одежки, снимая трусики, под которыми всё гладко. По-деловому, без спешки, что тут сложного.

Представьте себе персонажей из «Кэнди лэнд» по два с половиной метра ростом на лестнице. С дюжину моделей стонут: «Ой, я хочу fuck», громыхая своими ботфортами от D&G. Официантка в чёрной с оранжевым форме, поднимает одной рукой в воздух бутылку шампанского водки «Кристалл», а другой – зажжённый бенгальский огонь, разбрасывающий вокруг огненные искры. Она открывает перед вами двери салуна с окнами-иллюминаторами, и вот уже понеслась, опаляя всё кругом, московская вечеринка, куда прежде было не попасть.

Пятнадцать лет назад в самом большом городе Европы не было ни единого ночного клуба. Только несколько ресторанов. Отсчёт надо вести от 1991 года. На Рождество того года пал Советский Союз, и вскоре все потеряли средства к существованию. Свободный рынок и личные армии олигархов взяли верх, сбережения граждан исчезли, кругом воцарились разбой, хаус-мьюзик, приватизация, фрибейсинг. Ельцин потом назначил после себя Путина, и никто не сел за это в тюрьму, если только специально не нарывался.

По словам Горобия, которому сейчас тридцать семь, он начал зарабатывать на жизнь, организуя выступления оркестров на свадьбах. А потом затеял большую вечеринку в павильоне «Космос» на ВДНХ – советской утопической ярмарке. Установил несколько новых прожекторов, включил магнитофон и следил за танцующими, толкущимися среди ракетных двигателей и прочей космической машинерии.

Тысячи людей стеклись на эту первую российскую вечеринку. Горобий не нажил на этом никаких денег, но наконец нашёл себе нечто намного больше по душе, чем те свадебные оркестры. Ведь ещё когда ему было 12 лет, он открыл свой первый диско-клуб, наняв группу пионеров подсобниками.

А в 1993 году, после успеха тех космических мега-танцев Горобий вместе с ещё несколькими приятелями основал первый официальный московский клуб, называвшийся «Пентхаус». Те, кто любят читать про Россию, сразу узнают место, которое он выбрал для «Пентхауса» – сад Эрмитаж. Совсем неподалеку от того самого театра, где Воланд из булгаковского «Мастера и Маргариты» облачал женщин в платья, исчезавшие, стоило их хозяйкам выйти на улицу. В «Пентхаусе» происходило примерно то же самое. Для отсчёта времени сексуальной революции в России вполне можете выбрать эту точку.

Вскоре прибыли новые промоутеры с новыми затеями. Появился «Титаник», потом «Джаз-кафе», потом «Кабаре», потом «Джет-сет», потом «Шамбала», потом «Цеппелин», потом «First». Прошло десять лет, в Москве развернулось строительство и по новому покрытию улиц люди в «Рэнджроверах» и в сшитых по мерке костюмах потянулись в рестораны, неожиданно вовсе недурные. Возникли мало-помалу и другие клубы, разного качества и пошиба, и вкус публики начал склоняться то к одному, то другому поветрию.

Они перестали быть советскими. Исчез стандарт вкуса, поддерживаемый государством. Для смягчения травмы, нанесённой обществу, в страну начали стекаться деньги, которые осели в карманах совсем немногих. После реформы экономики совокупный доход десяти процентов самых богатых людей России вырос вполовину. Капитал трёх дюжин самых богатых россиян равен почти четверти валового внутреннего продукта.

У них было из чего выбрать. Они могли уехать в Монте-Карло, в Амстердам, Ибицу, Шарм-эль-шейх, Гоа, Куршевель– куда душе угодно. Однако все, кто получал прибыли от экспорта нефти, второго по объёму в мире и при возрастающих ценах за баррель, сосредоточились в российской столице. Проводя уикенд в Москве, они ожидали чего-то необыкновенного, наподобие встречи Мити Карамазова и Грушеньки, архетипических персонажей Достоевского, воплощающих собой саморазрушение и опасную игру страсти. Постепенно они выработали безукоризненный стиль, вкус к современному дизайну и умение разбираться в одежде, и на всё накладывался отпечаток их собственного элегантного излишества. В силу обстоятельств и обладая тёмным благородством превратились в жёсткую породу.

Ещё когда Горобий с партнёрами вели дела своего первого клуба – «Шамбалы», им пришла идея: нельзя давать клубу остыть. Надо затеивать следующий клуб, пока все ещё ломятся в предыдущий. Четыре-шесть месяцев – и пора закрывать, на пике популярности.

Следующий открытый ими в конце 2003 года клуб Горобий, Козлов и Лазаревич назвали «Зима». Через несколько месяцев закрыли его и открыли в июне 2004 следующий – «Лето». Осенью того же года заработала «Осень». А когда в мае прошлого года «Осень» закрылась, настала очередь нового «Лета», с совершенно переработанным дизайном. В марте этого года, чуть передохнув, Горобий с партнёрами открыл свой самый большой на сегодняшний момент клуб – «Дягилев», названный именем знаменитого балетного импресарио рубежа XIX-XX веков.

Эти клубы явились храмами чувственной войны, и русская элита стремилась до них дорваться, чтобы потом не жалеть об упущенной возможности. Если минувший век вместил в себе монархию, две революции, социализм, капитализм и полный экономический коллапс, только одно могло соперничать со страстью к накопительству – желание потратить деньги, пока они все не улетучились при очередном стечении обстоятельств. А ничто не может сильнее подогревать романтические чувства, чем безрассудство.

ОСТАНОВИСЬ – И ПОГИБНЕШЬ. Горобий, Козлов и Лазаревич двигались, соря по городу тысячерублёвыми купюрами, которые пробивали им путь, словно горячая струя мочи снег в переулке. Стоило им ощутить признаки застоя в «Осени», как она тут же закрыла свои двери в 2005 году. Казалось, это было вчера.

Угольный король (а может, электрический) выходит из своего «Бентли», из-под манжета сверкают часы в четверть миллиона долларов. Но даже это не поможет ему проникнуть внутрь без того, что русские называют «проверкой на личность», причём по-английски – “face control”.

«Это кто ты есть», – говорит Паша, отказ которого не поколебать. Слава о нём разнеслась за последние два года по всей бывшей территории Советского Союза, где распевают песню «Паша – “face control”». В клубах Киева и Минска раздаются слова Паши, который отчитывает девиц, готовых отдаться только за то, чтобы он пропустил их в этот клуб.

Как и Рональдо, звезде бразильского футбола, перед которым он однажды открывал дверь клуба, Паше не нужна фамилия, к тому же это дополнительно защищает его от угроз тех, кого он сюда не пускает. В стране крупных мужчин Паша невелик ростом – около 170 см, что особенно заметно по сравнению с сущими великанами в бронежилетах из частной охранной фирмы при входе. Но не всё решается грубой силой. Многие получали от ворот поворот, несмотря на все ухищрения – переодевания, тёмные и всякие прочие очки. «Бесполезно», – говорит он. (Паша за это время стал менеджером ресторана).

ДРУГАЯ НОЧЬ, ДРУГАЯ ВЕЧЕРИНКА. Кругом носится некий дух единения. В России Пасха, что означает все снова могут есть вволю, 48 дней поста остались позади. Пасхальным утром президент Владимир Путин похвалил русскую православную церковь за «формирование духовного и нравственного климата в русском обществе». Парень из золотой молодёжи проводит четверых красоток в мехах мимо охранников с металлоискателями. Приближаясь к Паше, встряхивает пушистой шевелюрой Марат Сафин. Человек, которого называют величайшим неудачником (лентяем?)в мировом теннисе, проходит “face control», но и он застревает в узком проходе перед дверями.

Наверху, за V.I.P. столиками, стоящими вокруг главной танцевальной площадки, празднуется день рождения Карины, девушки из Волгограда. «Все эти девицы приезжают в Москву, – говорит она, бросив взгляд на море собравшихся внизу женщин, многие из которых пересекли полстраны, чтобы попытаться подцепить тут нефтяного магната или банкира. – Они ищут мужчину, который купит им машину и подарит 100 000 долларов». Карина встряхивает головой, её светлые волосы рассыпаются по плечам и сверкают во множестве огней. «Я не такая. Я приехала за десятью миллионами». В здешнем обществе коммерцией в основном занимаются мужчины. Прекрасный пол в основном забрасывает удочку. Из разговора с Кариной и другими становится ясно, что девушки эти дёшево не продаются. Вместо того, чтобы бороться за западный идеал гендерного равноправия, тут неуместный, они стали сверхженственными, и всегда готовы пустить в ход бронебойные чары красоты, к которым невозможно остаться равнодушным.

«Мне нравится, когда обо мне заботятся», – говорит Дуня Гронина, владелица бутика обуви и аксессуаров с 5 миллионами годового дохода. Некоторым может показаться, что русские женщины надрываются под ярмом патриархальных порядков. Но не подход намного мудрее. «Наши матери объясняли нам, – говорит дальше Гронина, – что муж голова, а жена – шея. Куда шея повернёт, туда голова и смотреть будет».

С огромного батута над лестницей, всей в позолоте, проецированный туда образ Мэрилин Монро посылает вам, пока вы поднимаетесь наверх, бесконечные поцелуи. В этом здании прежде были центральные московские бани. Теперь здесь море девушек, девушки повсюду – в пёстрых карнавальных костюмах и головных уборах. Музыканты из казахстанской Алматы наигрывают вовсю на бонго, расположившись на помосте, перекинутом через соседнюю комнату, где зеркальная мозаика с четырьмя ныряльщицами по углам выложена на потолке вокруг люстры гигантских размеров. В ней даже можно разглядеть себя.

На подковообразную стойку бара опирается человек в пиджаке из тёмного бархата и с шелковым галстуком на шее – Миша Козлов, чьи манеры не уступают манерам придворных времён Александра I. Его бритая голова отражает мягкий свет, когда он преклоняет колено перед несколькими ветеранами алюминиевых войн. По утверждениям Козлова, некоторые из его клиентов зарабатывают по 15 миллионов долларов в месяц. «Считать я умею», – говорит он, прежде чем вновь расплыться в своей фирменной улыбке и обнять следующего широкоплечего громилу в очках с просветляющей оптикой.

Козлов, которому сейчас 40, семь лет до встречи с Горобием во время концерта Майкла Джексона в 1993 году в Москве преподавал историю. Теперь он заботится о клиентах, которые заказывают частные столики по 10-15 тысяч долларов за ночь. Козлов дотрагивается до их рубашек, щупает ткань, концентрируясь на этом занятии, будто внезапно теряя нить мысли. Ему удаётся излучать истинную любовь и восхищение, а гости все подыгрывают, довольные подтверждением собственной значимости.

«Богатому человеку постоянно приходится задаваться вопросом – а не сидит ли кто рядом богаче меня, – говорит Паша. – Это гламурный клуб. Соревнование в роскоши».

Деньги покупают тут всего 30 секунд безраздельного внимания, а повелитель таких кратких встреч только что появился: Синиша Лазаревич, сорокалетний обаятельный, располагающий к себе серб, прибывший в Москву тринадцать лет назад и с тех пор завоевавший во всех слоях российского общества репутацию исключительно обходительного человека. Как и его партнёры, он бреет голову, но в отличие от них любит носить яркие шарфы и целовать мужчин в губы.

Прежде Лазаревич заправлял московским клубом под названием «Цирк». Там он частенько показывал на гостей пальцем и заявлял «модно» или «немодно». Он почти успел произнести свое любимое слово «шикарно», но тут официант шепчет ему что-то на ухо, и Лазаревич исчезает среди танцующих.

ВЕРХНИЙ СВЕТ ТУТ всех окрашивает в серебро, и богатых клиентов, и бедных девушек, старающихся их подцепить. Пиарщик Романа Абрамовича, самого богатого человека России (18,2 миллиарда долларов) и владельца лондонского футбольного клуба «Челси», отдаёт безраздельное внимание натёртому маслом блестящему бедру гибкой танцовщицы. Она извивается на полутораметровом подиуме позади жены-казашки пиарщика в бейсболке цветов команды «Челси». Появляется одна из певиц лесбийского дуэта «Тату» в очках в пол-лица. Никто её не узнаёт. Когда сюда приезжала Элизабет Хёрли – тоже никакой суматохи не было. А Уиллу Смиту, приехавшему в город, пришлось, чтобы обратить на себя внимание, прыгать по столам с микрофоном, – правда, не здесь, а в клубе на другом конце города. Разные глупости у серьёзных людей не в ходу.

Здесь, на уровне для V.I.P., расположился профессиональный разрешитель споров и телеперсона Александр Трещёв – адвокат, которого однажды ранили выстрелом в голову. Заметные шрамы остались в память о тех днях, когда он был адвокатом погибшего генерала Александра Лебедя. Теперь Трещёв ежедневно ведёт на первом телеканале России программу в стиле судьи Вапнера под названием «Федеральный судья».

Рядом с ним сидит Алексей Митрофанов, депутат Думы, известный националист. Телохранители здесь в клубе повсюду. Кое за кем они следуют даже в туалет. Кстати, сходить туда стоит доллар, наверное, чтобы меньше хулиганили. Хотя полностью устранить бесчинства, конечно, не удаётся. Ди-джей Дэм стоит у себя за пультом без рубашки, одна рука поднята вверх, другая приклеилась к переключателям. По словам Дэма он завязал с наркотиками после одного путешествия на поезде, которое столь же трудно вспомнить, как и забыть.

Одна команда зафрахтовала поезд Москва-Санкт-Петербург и погрузила туда 150 гостей в два часа ночи. Там был танцвагон, вагон-бар, вагон СВ, а остальные купейные. Восемь часов гулянки до Петербурга, потом сразу на теплоход, потом в ресторан, ночь в клубе, а потом обратно в поезд, где всё продолжалось ещё восемь часов без перерыва. «Когда мы вернулись в Москву, люди всё ещё танцевали и не хотели прекращать, – рассказывает Дэм. – Они не могли понять, как это они так быстро вернулись в Москву». Тогда нашлась пара умников, подбавивших всем в выпивку экстази.

ОДНАКО, ВОВСЕ НЕ ОБЯЗАТЕЛНО накачиваться химией, чтобы быть в таком тонусе. «Москва – город, полный энергии, – говорит Влад Назеренко, редактор и издатель «Nightpeople» , иллюстрированного журнала о московской ночной жизни. – Сильным людям эта энергия поможет преуспеть в карьере. Слабых же эта энергия уничтожит».

Запечатлеться на страницах «Nightpeople» – ближе всего к понятию неофициальной знаменитости в городе, где подобного статуса не существует. Тут просто негде его поддерживать. Нет ничего подобного Уильямсбургу в Бруклине, где можно выйти на крылечко с своим бульдогом и вытатуированной на груди колючей проволокой и презрительно смотреть на мир вокруг, который тебе в подмётки не годится.

Теперь тут играют в поло. Покупают яхты, хотя тут недостаёт широких водных путей, чтобы получить удовольствие от катания, и «Ламборджини» с окидывающимися дверьми и низким клиренсом, несмотря на неровное дорожное покрытие. Говорят, члены правительства принимают в Кремле портных от Бриони дважды в год. В этом городе считается, что если богатство не бьёт в глаза – его просто нет.

«У вас, в Америке, нет гламура», – говорит Козлов.

Нет гламура? А как же Анжелина? А Мэрилин?

Козлов стоит на своём: «Разве Мэрилин Монро не из Германии?» Они не знают и им всё равно, потому что кругом и так происходит масса всякого, что бьет по нервам. Но что, собственно, тут происходит? «То что мы продаем – воздух, – объясняет Козлов. – Это вроде трубки, из которой идёт дым. Иногда белый, иногда чёрный. В зависимости от настроения».

Всему этому придёт конец. Только не сейчас.

ЛАЗАРЕВИЧ ПОДХОДИТ К СТОЛИКУ клиента, который затребовал аудиенции. У мужчины костюм из дорогой ткани, рука обнимает молодую женщину тоже недешевую. «Думаю, чтобы ты подошёл, тебе бутылку надо поставить, – говорит он. – И ещё одну, чтобы ты присел со мной». Он наклоняется под стол и в каждой руке у него оказывается по Кристаллу.

Лазаревич отшатывается. «Фрейд учил – никогда не оставайся с пациентом дольше 45 минут, – говорит он. – Потому что после вы станете друзьями». Он поворачивается к остальным, медленно обводя море клиентов глазами. «Все эти люди пришли, чтобы увидеть меня в самой шикарной обстановке с самыми прекрасными женщинами, увидеть всего на пять секунд. Я кое-что понимаю в парапсихологии. И точно знаю, как дать людям то, чего они хотят».

Человек углу комнаты сидит угрюмый, Лазаревич обнимает его – и лицо мужчины сразу светлеет. Походя Лазаревич утирает слёзы плачущей нимфетки, и ставит две бутылки шампанского на стол завсегдатая, который снимает этот момент на память. Лазаревич подаёт себя как целителя, и город в это поверил.

«Все хотят, чтобы мы присаживались к ним и рассказывали им сказки», – говорит Козлов.

Все посетители что-то покупают, даже алкогольные и табачные компании, которые платят за то, чтобы тут в баре торговали именно их продукцией. Горобий, Козлов и Лазаревич используют эти деньги на устройство новых клубов, что стоит, по их словам, от двух до трёх с половиной миллионов долларов. (По местным меркам это дёшево, так как олигархи привыкли тут строить огромные, тоскливые заведения с колоннами из платины и инкрустированными самоцветами полами). Алкогольные фирмы иногда разрешают производить оплату за всю свою выпивку в конце клубного сезона, что означает для владельцев по сути беспроцентный кредит. Всё крутится в соответствии с плотным графиком, приглашения на закрытие печатаются в день открытия каждого нового клуба. «Мы знаем дату своей смерти, – говорит Горобий. Умирай дважды в год – и вся Москва признает тебя королём. Дай делу застояться и поскучнеть – позаботятся, чтобы о тебе больше никто не вспомнил».

ЕЩЁ ОДИН УИКЕНД, ещё одна вылазка. Сегодня розовые кролики с белыми хвостиками на цыпочках выходят на сцену Осени, заменяя дюжину девиц в бикини. В Москве нет смысла отстаивать какие-то принципы – гораздо лучше гнуть их под себя. Вот так и Лазаревич празднует свой день рождения, во фраке и цилиндре, с очередными причудами чтобы можно было поставить галочку. Бизнесмен Игорь Артюх, расслабляется за своим обычным столиком с подружкой-татаркой в чёрном вечернем платье, усыпанном блёстками. Официант наливает коньяк. Стоит, однако, заметить, что не всё так просто. Прежде американцам не доставляло труда находить русских девушек, потому что американцы были вежливы и имели деньги. Русские ребята не научились манерам, но научились быть богатыми.

Впрочем, некоторые всё еще учатся. За столиком сидит парень и фотографирует себя своим золотым телефоном «Нокия». Одиночество – некий товар, которым, как, скажем, долговыми расписками, можно торговать и обмениваться.

В туалете все звуки сливаются в неразборчивый гул и звон. Не разберёшь – то ли это доносятся звуки музыки из-за дверей, то ли это у тебя в голове звенит, или это телефон: кого-то разыскивают, чтобы он спустился и забрал свои «колёса». Всегда стоит поторговаться.

Выкатываешься из клуба, чтобы подышать предрассветным воздухом Дня Победы. Пожилые люди скандируют: «Украина, Грузия, Беларусь – вернитесь в Союз». Седовласый мужчина бредёт вниз по Тверской, позвякивая множеством наград, приколотых на потрепанный коричневый пиджак. В небе вспыхивают огни фейерверков, оглушительно разрываясь, словно выстрелы артиллерии . Всю ночь девушки посылали своим приятелям эсэмэски по мобильникам, поздравляя их с победой «советского народа над немецко-фашистскими захватчиками».

Пока же таксисты наполняют вонью своего сонного дыхания салоны машин. Дикая собака облизывает грязь с номера той, что стоит неподалеку. Проснувшаяся птица подаёт голос навстречу надвигающемуся утру, а по бульвару проносятся отдельные автомобили, прорезая шинами лужи от пролившегося ночью дождя. В клубе дождя никогда не слышно.

Зеркальные двери «Осени» распахиваются и оттуда спиной вперёд вылетает крупный мужчина. Глаз его распух, из разбитой брови течёт кровь. Теперь как раз пора проскользнуть внутрь и подняться в гардеробную танцовщиц.

Там в окружении дюжины танцовщиц сидит Гулливер, московский доставала, играющий заметную роль во всех ночных клубах нашего трио, а девушки вокруг, ничуть не стесняясь, переодеваются. Гулливер вспоминает эпизоды своего недавнего дня рождения, праздновавшегося в клубе. Кто-то преподнёс ему коробку бумаги. А когда он открыл крышку – там оказалось десять тысяч долларов.

Танцовщица крутит бёдрами, слышно постукивание бусин её мини-юбочки. Топ-лесс Ксения рассказывает о своей бытности балериной. С бокалом в руке Гулливер указывает на тех женщин, с кем он переспал, и, прикрываясь рукой, шепчет: «Мне всё мало, – улыбается он девушке, надевающей парик Марии-Антуанетты. – Аппетит приходит во время еды».

Одна из танцовщиц надела розовую пачку и теперь пробирается через обшарпанное пространство за сценой мимо женщины, которая стоя на коленях, моет пол.

Всему этому придёт конец. Только не сейчас.

ВСЛЕД ЗА ЗОЛОТИСТЫМ «Бьюиком-электра» 1960 года выпуска несёмся через желтоватые отблески фонарей транспортного тоннеля. За рулём чёрного седана БМВ, где еду я, красавец-армянин; мы мчим по Ленинградскому шоссе, темно, рассветёт ещё только через полчаса. Карамельный интерьер салона наполняет музыка, словно смерть, а с приборной доски глядят православные иконы, из другого столетия.

Машина подъезжает к «Максиму Горькому» – теплоходу, который Сталин подарил своему мастеру высокопарной прозы. Перед трапом стоят матросы в полосатых тельняшках, а с ними человек, которого все называют Генерал. О нём ходит масса разных слухов, но точно мало что известно. Говорят, он способен помочь уладить любые долги, вне зависимости от размеров и сложности.

Генерал – человек фантастического размаха, огромный любитель женщин и высококачественной звуковоспроизводящей аппаратуры, это он организовал сегодняшнюю прогулку по реке после вечеринки. И если на московскую вечеринку в «Осени» просто так не попадешь, то о вечеринке Генерала вы бы даже никогда и не прознали.

И вот вы тут, по трапу поднимаетесь в мир, где неприменимы больше никакие правила. Красивые ковры, повсюду хрусталь, над лестницей купол. Девушки разбрызгивают в воздухе одеколон и ступают в это облако; за окнами теплохода притаилась чёрная громада подводной лодки, стоящей на причале поблизости.

«Максим Горький» отходит от причала, музыка включается на полную громкость, и умопомрачительная блондинка, у которой есть всё, о чём ты мог только мечтать, уже обвивает тебя руками. «Я актриса, – говорит она. – Но внутри я девственница».

Даже здесь есть своё отделение для V.I.P., на нижней палубе, где в прежние дни знаменитости проводили ночь, а теперь здесь все без одежды. Тамерлан из Владикавказа сидит в углу с розовой девицей на коленях. «Я был горд, что родился в Советском Союзе, – говорит он. – А теперь кругом такое дерьмо».

Несколько девушек в нарядах, которые стоят не меньше, чем машина, начинают распевать детскую песенку: «Я маленькая девочка./ Я в школу не хожу./ Купите мне сандалики./ Я замуж выхожу.»

И вот наконец возникает Горобий, король ночных клубов, в катере нагруженном двадцатью девушками, который нагоняет яхту. Вот только вы уже отчалили, в этом вся проблема.

Яхта Сталина идёт своим курсом, оставляя Горобия с его компанией позади в белом буруне. Рядом появляется улыбающийся Генерал и старается расположить к себе. «Стоило вам приехать сюда, – говорит он, – как вы сразу повстречали самых лучших людей в Москве». Вы плывете вниз по реке, оставляя позади неудачников, которые и дальше останутся ими, и злорадно хихикаете. Прежде вы никогда не злорадно хихикали.