Articles

Playboy Ukraine

Обессиленный Гений

Григорий Перельман – один из величайших математиков нашего времени. На пике своей славы он отказался принять премию в миллион долларов за свою работу. А затем исчез. На поиски гения в каменных джунглях Санкт-Петербурга отправился наш американский коллега.

Я никогда не занимался слежкой, но примерно представлял, как это делается. Я запасся книгой, бутербродами и включил в машине радио, чтобы не уснуть в ожидании великого математика. Впервые я услышал о Григории Перельмане лет девять назад, когда новость о его открытии просочилась в популярные издания. Стало известно, что кто-то решил неразрешимую математическую проблему. Гипотеза Пуанкаре объясняет свойство трехмерных сфер и широко применяется в квантовой физике, в том числе, чтоб описать очертания Вселенной. Около ста лет гипотеза не давала покоя самым блестящим математическим умам; многие утверждали, что решили ее, однако раз за разом их работы отвергались после внимательного анализа. Эта проблема смущала умы и ломала жизни. Перельман победил ее, но долгие годы, что он бился над ней, кажется, сломали его тоже.

***

46-летний Перельман всегда был человеком весьма своеобразным. Сформулировав свое доказательство, в течение нескольких месяцев в 2002 и 2003 годах он не публиковал его в рецензируемых журналах, как принято в научном мире. Он также не обсуждал свои умозаключения с российскими, европейскими и американскими математиками, которых знал лично. Он просто опубликовал результаты своей работы в Сети, а затем разослал их конспективное изложение по e-mail нескольким бывшим коллегам, со многими из которых к тому времени не общался уже более десятилетия.

Свое последнее интервью Перельман дал шесть лет назад, сразу после того, как коллектив из нескольких ученых после трехлетней проверки подтвердил, что его доказательство верно. С тех пор русская и иностранная пресса преследовала его, пока он не скрылся от нее в стенах своего дома. Перельман отклонял предложения об интервью, общаясь с журналистами исключительно через закрытую дверь. «Я не хочу, чтобы меня выставляли перед людьми, как животное в зоопарке, – ответил он одному из них. – Мои занятия и моя личность не представляют интереса для общественности». Другому журналисту он отрезал по телефону: «Вы мне мешаете, я грибы собираю».

В то время, когда общество осуждало Перельмана, называя его мизантропом и психом, я все больше восхищался им – за отказ соответствовать ожиданиям современного мира и за преданность своему делу. Он не просил ни почета, ни награды за доказательство гипотезы Пуанкаре – так почему он должен удовлетворять публичный интерес к себе? Его воля была свободной, результаты работы – кристально ясными, и в этом заключалась его слава. Но к славе ведет множество путей, и за решение загадки тоже можно рассчитывать на награду. Для меня загадкой был Перельман, говорящий на языке математики и сделавший открытие, понятное только нескольким сотням специалистов по всему миру. Нам же, остальным, пытавшимся понять причины его непостижимого поведения, ответом было молчание. Со слабой надеждой я купил билет до Санкт-Петербурга.

Перед поездкой я позвонил Сергею Кислякову, директору Математического института имени Стеклова, в котором работал Перельман. В конце 2005 года, через два года после доказательства гипотезы Пуанкаре, Перельман написал заявление об уходе, заявив, что разочаровался в математике. Сказал, что бросает ее совершенно. Кисляков хорошо знал упрямство Перельмана и сразу прервал меня, услышав, что я надеюсь с ним поговорить. «Не советую приезжать, – сказал он. – Перельман ни с кем не разговаривает, но особенно он ненавидит журналистов». «Это редакционное задание», – продолжал настаивать я. «Ну, поступайте как знаете», – вздохнул Кисляков.

***

Была весна. Санкт-Петербург готовился к параду Победы. Вдоль каналов стояли танки, над улицами развевались флаги. В Купчино, на южной окраине города, вдали от дворцов, которыми так гордятся петербуржцы, день выглядел самым обычным. Красно-белые троллейбусы ехали вдоль уличных газонов. В подворотнях, соединяющих дворы обветшавших домов, сновали люди. Хотя в Купчино вырос российский премьер-министр Дмитрий Медведев, жизнь здесь столь далека от любых проявлений славы и амбиций, что место кажется идеально подходящим для человека, желающего избежать любого внимания.

Я хотел снять квартиру, выходящую окнами на подъезд дома, в котором обитает Перельман. Когда агент по недвижимости водил меня по району, я спросил его:

«А где живет Перельман?»

«Где-то на этой улице», – ответил тот.

«Вы его когда-нибудь видели?»

«Видел? – засмеялся он. – Видел, конечно. Как Путина – по телевизору».

И он стал показывать мне одно убогое жилище за другим.

Я припарковал взятую напрокат корейскую легковушку рядом с домом Перельмана. Двенадцатиэтажное панельное здание в унылом брежневском стиле занимало половину микрорайона. На площадке перед коричневой стальной дверью подъезда несколько мужчин курили и потягивали утреннее пиво. Здесь явно никто не стремился к большим достижениям.

Накануне я повстречал соседку Перельмана, учительницу из соседней школы. Она с улыбкой рассказала, что вместе с остальными соседями хотела умолять математика принять миллион и отдать его им. Оставалось загадкой, что казалось ей более невероятным – что Перельман возьмет миллион или что вообще станет с ней разговаривать. Перельман ни с кем не общается, сказала она, даже на лифте не едет, если туда уже кто-то вошел. А с кем ему было общаться? Меня окружали люди с грубыми чертами лица, старики, опирающиеся на узловатые деревянные палки, подростки, целыми днями шляющиеся от одного киоска к другому. Бесполый бомж с грязными светлыми волосами копался в мусорном контейнере. Проходящая мимо моей машины пожилая женщина в пальто из грубой ткани поглядела на меня и сплюнула.

Перельман должен был выделяться на этом фоне. Более молодой, более привлекательный, с мягкими чертами лица. Хотя его последние фотографии, сделанные телефоном в вагоне метро и разлетевшиеся по Сети, рисовали странный образ: грязная и мятая одежда, спутанная черная борода. Лысину на голове ученого окружало гнездо из торчащих волос. Он встревоженно смотрел из-под густых бровей и грыз ноготь. Как он себя поведет, когда я подойду к нему?

***

В первый день он так и не появился, и я призвал себя быть терпеливым, как сам Перельман. Он потратил на доказательство гипотезы Пуанкаре семь лет – для этого потребовалось терпение, намного превосходящее запасы обычного человека. Терпение, которого не хватило репортеру одного из российских таблоидов, получившего задание встретиться с Перельманом. Когда ему это не удалось, он пообщался с его коллегой, которая сообщила, что однажды перекинулась с Перельманом несколькими фразами. На другой день газета вышла с заголовком «Тайная любовь Перельмана».

Но только после встречи с Сергеем Рукшиным, ближайшим другом Перельмана, я осознал, насколько мои российские коллеги осложнили мне работу. «Приятно познакомиться», – сказал я, входя в кабинет Рукшина в санкт-петербургском институте. «Это мы еще посмотрим, приятно или нет», – ответил он. Но потом его прорвало, и он рассказывал о Перельмане в течение четырех часов. Именно Рукшин, будучи руководителем Ленинградского математического клуба, в 1976 году первым осознал масштаб таланта Перельмана. Именно Рукшин совместно с другими заинтересованными лицами в академических кругах помог ему преодолеть препоны советской системы образования, которая едва не лишила юного еврейского гения возможности поступить в вуз. И именно Рукшин теперь переживает за своего любимого ученика: «Он живет как в блокадном Ленинграде».

Второй день слежки. Приехал грузовик и перекрыл мне обзор на ту часть дома, в которой обитает Перельман. Едва я открыл дверь машины, как рядом нарисовались несколько парней со свежими порезами на лицах и с бутылками в руках. Я вернулся в салон и стал пытаться выглядывать за кузов грузовика, чтобы рассмотреть идущих к подъезду людей. Перед моей машиной вдруг возник человек в черном пальто. Он дико замахал на меня руками, закричал «Нет, нет!», а затем ушел. Я не понял, что бы это значило, но догадался, что местные начали меня замечать. Час за часом вокруг нарастала угроза.

Делать было особенно нечего, и я стал размышлять об эволюции Перельмана. Рукшин рассказал мне, что в юности тот общался с товарищами-студентами и вовсе не был асоциален. Кроме математики он любил пинг-понг и оперу. По мнению тех, кто знает Перельмана с детства, тот гетеросексуален, однако Рукшин прибавил: «С любовью Гриша смотрел только на доску и мел». Никто из друзей не может припомнить, была ли у него когда-либо девушка. Вскоре после того, как Перельман защитил кандидатскую, распался СССР. Григорий уехал в США, где вел научную деятельность в Нью-Йоркском университете, Беркли и Университете штата Нью-Йорк.

Но уже тогда он стал замыкаться в себе. В то время, когда лучшие математики России зарабатывали по сто долларов в месяц, Перельман очутился на Западе, где профессора имели серьезные оклады, академические гранты и спонсируемые фондами лаборатории – так сказать, увидел деловую сторону академической жизни. «Оказывается, теоремы можно продавать и покупать, – сказал он Рукшину в 1995 году, когда вернулся на родину разочарованным. – Даже если вообще не имеешь отношения к их решению».

Он уже тогда начал работу над гипотезой Пуанкаре. Эту теорему изложил в 1904 году Анри Пуанкаре, французский эрудит и основатель топологии, раздела науки, изучающего математические свойства абстрактных поверхностей. Зная о множестве неверных решений предшественников, Перельман никому не рассказал о своей работе, чтобы его не отговаривали.

Будь у меня столько же усердия, я бы давно нашел гораздо более привлекательную работу и мне не пришлось бы сидеть теперь в салоне «Хюндая» на окраине Санкт-Петербурга в ожидании человека, который явно будет не рад меня видеть, если вообще появится. Проходил час за часом. Я надкусил бутерброд, свернул ветровку и приспособил ее как подушку.

Шел третий день моей слежки. Перельман все не появлялся. Втайне я чувствовал облегчение, потому что не представлял, о чем мне его спрашивать. Интервьюер из меня плохой – я общаюсь со своими героями так, словно мы в баре беседуем за кружкой пива. Простой обман, но он срабатывает: людям нравится говорить о себе, нужно просто дать им такую возможность. Но как беседовать с человеком, который вообще ни с кем не общается?

***

Был вечер третьего дня. Бесполый бомж выпросил у меня через окно несколько рублей. Даже вблизи я не смог понять, мужчина это или женщина. Я понаблюдал, как он удаляется, став немного богаче, а затем перевел взгляд на дверь подъезда и выдохнул: вот он!

Да, это был Перельман. Борода, волосы, неуверенное выражение лица. Он робко вышел на солнце, рядом была его мать, Любовь Лейбовна. Шаркающей походкой он прошел к мусорным контейнерам, и у меня возникло ощущение, что он сейчас станет в них копаться. На нем были черный пиджак, черная рубаха и черные штаны. На матери – красное пальто и белый берет. Держась на почтительном расстоянии, я глядел, как Перельман с матерью идут по газону. Я решил не прятаться и подойти напрямую, стараясь не раздражать его. Хотя Перельман владеет английским, я подумал, что проще будет, если я заговорю с ним по-русски.

Я двинулся на край двора, рассчитывая встретиться с ним там. Торопливо прошел мимо мусорной кучи, вдоль ограды запущенной теннисной площадки, обогнул школу и, только дойдя до конца двора, понял, что Перельмана и его матери нигде нет. Упустил!

В панике я обежал весь двор и обнаружил их идущими вдоль ряда припаркованных автомобилей. Но когда я заложил еще одну петлю, чтобы выйти им навстречу, то опять потерял их. Когда я заметил их снова, они направлялись назад той же дорогой, которой пришли. Времени, чтобы выбирать удобную позицию, уже не оставалось, – нужно было догонять. До них был десяток метров, а я все еще не понимал, что мне говорить.

«Григорий Яковлевич, это вы?» – сказал я.

Перельман медленно повернул голову, смерил меня косым взглядом и ничего не ответил. «Прошу прощения, – продолжал я, – не хочу быть назойливым, но я приехал из Америки, чтобы поговорить с вами».

Вблизи Перельман казался выше. Он выглядел не так плохо, как на фотографиях, но явно не уделял своей внешности никакого внимания: плечи обсыпаны перхотью, одежда в пятнах.

«Вы журналист?» – произнес он высоким птичьим голосом. Его мать выглянула из-за его плеча и сразу спряталась. Я кивнул. Перельман возвел очи горе и испустил тяжелый вздох. «Из какого издания?» – спросил он.

Я объяснил. Он кивнул и ответил: «Я не даю интервью».

«Я знаю, – сказал я, – вы правы». Перельман и его мать остановились и смерили меня взглядами так, словно мои слова их удивили. Я не знал, что будет дальше, но сообразил, что, по крайней мере, Перельман от меня не сбежал, и на всякий случай улыбнулся. «Хорошая погода, правда?» – сказал я. И, к моему удивлению, оба, и страшный отшельник, и его нервная мать, захохотали. Я обезоружил их.

***

– Откуда вы узнали, что мы будем тут? – спросила Любовь Перельман. У нее были очки с толстыми линзами и пухлое веселое лицо под беретом.

– Стыдно сказать, – ответил я.

– И все-таки?

Я кивнул в сторону улицы:

– Сидел в машине и ждал вас.

– Правда? – удивилась она.

– Это было не очень сложно, – сказал я. – У меня с собой книжка.

– А адрес вы как нашли? – спросил Перельман.

– У меня есть связи в полиции, – сказал я, потупившись.

Его глаза расширилась.

– В полиции? – сказал он. – Вы русский?

– Американец.

Во взгляде Перельмана появилось любопытство. «Вы уверены, что вы не русский?» Было похоже, что ему хотелось поговорить.

«Можно я с вами немного прогуляюсь?» – спросил я. Перельман пожал плечами, и мы зашагали. Один раз он уже засмеялся, может быть, засмеется и в другой. «Я нервничал, – сказал я. – Все говорят, что вы страшный». Перельман бросил быстрый взгляд в небо, словно думая о чем-то, чего я не пойму. Мимо прошел мужчина с котом на поводке.

«Если вам не нужно интервью, зачем вы здесь?» – спросила Любовь Лейбовна.

Перельман обнял ее: «Все в порядке, мама, мы просто гуляем».

После всего, что я узнал о нем, его предупредительная манера держать себя удивляла и придавала смелости. Так близко к нему никто не подбирался уже много лет. «Насколько я понимаю, вы больше не занимаетесь математикой, – сказал я. – Тогда над чем вы работаете?»

«Я бросил математику, – ответил он. – А чем я теперь занимаюсь, не скажу».

У меня уже был готов следующий вопрос, но у него имелся свой. «Вы точно не русский? – спросил он. – Вы говорите по-русски как человек, который тут родился, но уехал лет в восемь-девять».

Стараясь не упустить момент, я задал ему несколько ни к чему не обязывающих вопросов, рассчитывая, что он станет более откровенен. «Какие у вас планы на майские праздники? Вам понравилось в Америке? Вы часто гуляете?» Всякий раз Перельман пожимал плечами, глядел в небо и молчал. Вряд ли он меня слышал.

Мы приблизились к арке, которая вела к подъезду. Я отважился на еще один серьезный вопрос. «С вашим талантом и молодостью вы не рассчитываете вернуться в науку?» Перельман засопел. После короткой паузы его мать спросила, не прячу ли я где-нибудь микрофон.

Я решился рискнуть еще раз: пытаясь нащупать точки соприкосновения, стал рассуждать о сходстве между писательским ремеслом и математикой – ведь оба эти занятия требуют уединения. Он опять поднял глаза к небу безо всякого выражения. Мы дошли до арки и остановились. Я поглядел на него и спросил: «Как ваши успехи в пинг-понге?»

«Я давным-давно не играю», – ответил он и обнял мать за плечи. Он казался все более раздосадованным. Мы бродили уже двадцать минут, и чего я добился? Я почувствовал внутренний мир своего героя, но так и не разгадал его загадку. У меня была последняя возможность задать вопрос. Я произнес его по-английски – единственный философский вопрос, на который у меня была надежда получить ответ: «Как вы собираетесь жить дальше?»

Перельман подошел ближе, так, что можно было рассмотреть его гнилой коричневый верхний зуб. «Что?» – спросил он, и было заметно, что он давно не говорил по-английски. Пока я повторял вопрос, он сосредоточенно слушал, но едва я договорил, снова поскучнел. Он понял, что я пытаюсь узнать смысл его немыслимой жизни. «Не знаю», – пробормотал он.

Мы попрощались.

Через лобовое стекло я смотрел, как бредут по своим делам купчинские бомжи и молодые мамы с детьми. Перельман и его мать скрылись во тьме подъезда. Металлическая дверь захлопнулась за ними. Перельман пришел и ушел. Он получил свою порцию свежего воздуха.